Айлей

Объявление

В процессе пересмотр акций, разработка чудищ и квестовых линий


25.09.2017 Друзья, мы рады вам сообщить, что на форуме были добавлены новые сюжетные линии, с которыми рекомендуем ознакомиться каждому участнику, чтобы потом не возникало вопросов.
На форуме взял старт конкурс Старинная легенда, где каждый может предложить сказку, легенду или миф, связанные с миром. Не стесняйтесь созидать и радовать нас своими творениями! Вдобавок к этому было начато голосование за Лучший пост лета! Помогите отважным участникам получить заслуженные награды.

24.09.2017 Перекличка завершена. Аккауны тех, кто не успел отозваться, будут удалены из мира. Впереди обновление сюжетных линий и акций, будут закрыты отдельные сюжеты и продвинуты существующие. Со следующей недели запускаются сразу три конкурса - не пропустите!
Важно! В Таргоро намечается праздник, приглашены все желающие! Пригласительные билеты у Тиля Таргоро

05.09.2017 На форуме идет перекличка. Пожалуйста, отметьтесь в ней до 18.09. Летний режим закончен. Что это означает, можно почитать в новостях. Тема этой недели - Игра престолов. Можно выбирать своего персонажа - и вперед, флудить!) Стартовал новый конкурс постов.


Подробнее о новостях...




Шиархи
Хранительница
Айлей
Сам-Ри Ниэль
ICQ - 612800599
Админ
Ариман Алвер
Skype - kanafinwe
Модератор
Дарина
Skype - denai5
Дизайнер, модератор
Арнэо Ноа
Модератор
Шеду Грэй
Модератор
Рейтинг Ролевых Ресурсов - RPG TOP Рейтинг форумов Forum-top.ru

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Айлей » Тайны прошлого » Lay where you're laying. Don't make a sound. (с)


Lay where you're laying. Don't make a sound. (с)

Сообщений 1 страница 30 из 30

1

http://s0.uploads.ru/id7ax.jpg

Участники: Данте Альберант и Эмильен Кристоф
Место: Замок Лиз Лок
Время: год 3727, месяц Табири.
О чем: Если не производить шума, то шансы остаться незамеченным возрастают. А что делать если уже заметили? Выживать.

Отредактировано Данте Альберант (14.07.2017 07:54)

0

2

- Лиз Лок, - выдохнул в ужасе один из парней, когда их тычками гнали через портал с той поляны. Сам Данте ничего рассмотреть не сумел, кровь из разбитой брови заливала глаз, а на плече всей массой висел здоровяк Рорри, которому в бою отсекли правую кисть, вот только кто-то из магов вамфири тут же остановил кровь. Практичные твари. Правильно, зачем же так бездумно лить на землю лакомство. Вывалившийся из портала десяток кровососов явно был не уличной страж. Красиво работали. А еще все они были магами, причем обвешанными артефактами.
Данте предпочел бы умереть там, на поляне. Да что там, все они пытались там умереть. Им не дали.
Длинный гулкий коридор, отгороженные тяжелыми скрипучими решетками крошечные ниши, в которые их распихивали, пол одному, подгоняя пинками и ударами древк. Тощие, набитые прелой соломой тюфяки, брошенные прямо на пол. Таким и положено быть казематам замка Тьмы. Вот только тюремщики молчаливые, никаких матюгов, словно бы и не профессионалы. Вот в городской тюрьме Сарборо, куда Данте раз загремел за драку, на пару ночей, парни были громкие, на матерном даже пели, и сивухой от них несло, а тут неправильные какие-то. Ну да он может пошуметь за всех - задору хватит.
Рорри впихнули в одну из камер, а потом тычком в спину зашвырнули в другую и самого Альберанта.
- Урод, - огрызнулся парень, резко обернувшись к конвоиру, и получил крепкий удар древком алебарды в живот, отчего согнулся и осел на пол. - Мудила, - рассмеялся сквозь стон, нараспев. Тогда у него еще получалось насмешничать через боль. - Голодный? Хочешь дам тебе пососать? У меня есть. Тебе понравится.
Парень скалился насмешливо и зло, обтираясь о сталь решетки, словно трактирная девка о деревянный столб, обещая неземное блаженство, а точнее провоцируя добить. Вот только тюремщик уже не обращал на него внимания. Крепкий, явно из обращенных, мужик вытянулся и отсалютовал плывущему по узкому темному проходу свету магических факелов. И там, в этом пятне магического света, отдающего кроваво красным, в центре каре бойцов шел вамфири из истинных. Тонкий, черноволосый, бледный и взгляд... Змеиный такой взгляд, мертвый, не вяжущийся с молодым лицом, так смотрят или старики, или спятившие. Этот, скорее всего, был сумасшедшим стариком. Внешность у нелюдей штука обманчивая, и высокие четкие скулы тут ничего не значили.
Местная шишка? Похоже на то. Наверняка кто-то из приближенных главы дома, а может и сам. Если оскорбить этого, его ведь убьют? Должны убить. Вамфири с этой своей честью просто больные. Да ладно вамфири, он бы вот тоже прибил того, кто на него наделал бы. Потом бы наверное пожалел, что прибил быстро, но эмоции, это ведь штука такая, справиться с ними сложно
Хищно оскалившись, парень тяжело поднялся, опираясь на стылую стену и, распустив шнуровку на кожаных, брюках шагнул к решетке, намериваясь пометить местную звезду. Это было даже весело. Во всяком случае, самому Данте шутка, что должна была стать последней, казалась удачной.

Отредактировано Данте Альберант (14.07.2017 09:34)

+1

3

Холодная ярость мерно плещется внутри. Кажущееся спокойным ледяное озеро, вот только нужно присмотреться, и ощущение опасности вскинется, требуя бежать, скрыться.. Вот только слишком поздно. Ярость Эмильена не погребает под собой. Она утягивает жертву, словно в омут. Вползает ручейками под кожу, растворяясь постепенно в чужой крови. Отличный нейтрализатор. 
Они посмели покуситься на _его_ супругу. На членов _его_ Дома. Непростительно. Непростительно слабы, непростительно заносчивы, непростительно глупы, раз не сумели распознать в леди тех, кого трогать не стоит. Что ж, сыти положено быть глупой. Положено бояться. И страх словно струится в воздухе подземелий, еще новый, в чем-то наивный и смешной. Сыть понимает, что бояться нужно. Но еще не осознает, насколько. Ничего, спешить им некуда. Своего пункта назначения эти люди уже достигли. В том, что воины выполнят приказ и доставят всех живьем, он не сомневался. 
Сегодня, в первый день, сыть удостоится чести. Хозяин замка лично посетит их. И оскорбление будет смыто кровью, по капле. Не за один день и даже не за неделю. 
Стражники вытягиваются в струнку, ощущая приближение Главы. И Эмильен проходит вдоль камер, останавливаясь у каждой, цепко осматривая каждого из приведенных людей. До момента, когда их осчастливят смертью, каждый принесет столько пользы его Дому, сколько способен.
Реакция у пленных разная. Кто-то замирает, кто-то отводит взгляд, пытаясь слиться со стеной. Кто-то не в силах прервать зрительный контакт, и похож на жалкую куклу. Кто-то же пытается.. Нахальство щенка смешно. И за него человек поплатится сполна. Кажется, именно к нему у супруги было больше всего претензий. Кристоф едва заметно приподнимает бровь, и стражник, стоящий у клетки наглеца, не без удовольствия исполняет безмолвный приказ. Древко снова впечатывается в живот, почти под ребра, вышибая воздух. 
Эмильен заканчивает обход, уже представляя, на сколько хватит каждого из пленников. Сколько каждый из них сможет отдать Дому, насколько сможет искупить свою вину. 
Выбранного им нахала, успевшего отдышаться, вытаскивают из клетки. Стоит дать всем куда более вещественную основу для страха, и парня приземляют коленями на пол, заламывая руки. 
- Тебе не весело. Тебе страшно. - Обманчиво мягко поправляет вамфири, рассматривая оскал человека, что ему самому, наверное, кажется ухмылкой. Это поправимо. Он легко касается ладонью подбородка. Вот только пошевелить головой теперь становится невозможно. А в пальцах второй руки отблескивает короткое лезвие кинжала, и сталь касается губ, чертит по ним, оставляя кровавый контур. - Я разрешаю тебе улыбаться. - Звучит это словно предоставленная милость. И лезвие скользит дальше, меняя наклон, вспарывая сначала одну, потом вторую щеку, продляя разрез губ в безумной кровавой улыбке. Кровь запекается почти сразу, словно обжигая изнутри. И на лезвии кинжала остается лишь капля, которую Эмильен стирает пальцами. 
Первая.
- Ты умрёшь последним. - Это могло бы звучать как обещание. Но звучит констатацией факта, словно бы вамфири все равно. Чужая боль, чужой страх, чужая кровь. Любимый коктейль Главы, стоит лишь соблюсти пропорции, концентрации ингредиентов. А ведь сейчас даже до наказания дело не дошло. Сейчас только подготовка к нему, и происходящее расчитано на зрителей в камерах. И на саму жертву, что так опрометчиво пыталась переломить ход событий, облегчить свой уход. За эту попытку ускользнуть парню действительно достанется сильнее. 
- Сейчас ты ещё можешь кричать. - Лезвие взрезает кожу под нижним веком, и лишь несколько миллиметров позволяют не сползти безжизненным лоскутком кожи. Симметричный разрез под другим глазом, и лицо человека украшается тёмно-красными полукругами запеченной крови. Если бы проступок был не столь значимым, Эмиль провел бы кинжалом чуть глубже, и на лице красовались бы не только кровавые слезы над безумной улыбкой от уха до уха. Но человеческая жизнь хрупкая, и он знает, как именно можно раздвинуть этот предел, выбрать сполна и боли, и страха, и крови.

Отредактировано Эмильен Кристоф (14.07.2017 10:19)

+1

4

Он хотя бы попытался и почти успел. Вот только кровосос  оказался куда быстрее. А ведь Данте рассчитывал, что так быстро вамфмири и не сообразят. Тычок прямо под ребра - и его складывает пополам. Тут бы просто отдышаться и не обоссаться от боли. Чёртовы пиявки. Давай же, злись! На себя, злись, на них, только не валяйся на полу изломанной куклой! Вставай! Двигайся!
Альберант весело скалится, заставляя себя выпрямиться снова, еще раз. Теперь уже не по стеночке, теперь как мужик, опираясь на колено. Вытащить себя через ноющую слабость, через дурной, подкашивающий колени страх. Вытащить, чтобы заметить небрежный, невесомый жест властного вамфири, затянутого в черное. Движение кистью, и к нему в камеру вламываются двое, не тех, что волокли их через двор, свежих, в нарядных кимоно, похожих на бабские халаты.
Но он попробовал оказать сопротивление. Правда, получилось почти смешно. А ведь десять лет в Школе Дагона, пусть и против сотен лет практики.
Скалился он и когда его швырнули на пол, больно впечатав коленями в плиты. Скалился, когда тонкая, прохладная рука вамфири поймала за подбородок и жалел, что во рту все пересохло или плюнул бы, а потом скалиться перестал, дошло, что сдохнуть быстро ему не дадут. Скорее наоборот, сейчас на нем наглядно продемонстрируют, почему не стоит дурить. И да, ему страшно. Ему стало страшно в тот момент, когда из бардового портала появились вамфири. А уж как сейчас страшно под взглядом этих синих-синих глаз.
Он застонал, чувствуя, что его трясет, не по-настоящему, а  где-то внутри, безумием напряжения, но тело неподвижно, словно бы парализовало и только и хватает, что застонать, закатывая глаза, когда лезвие, взрезав губу, соскользнуло в уголок и медленно, оглушая обжигающей болью вспороло щеку, задев зубы, пугая куда сильнее, чем он мог представить. И другую щеку... Искажая лицо в уродливой ухмылке. Сознание тут же  подкинуло уродливого карлика, с жуткой улыбкой-шрамом, заставив сердце зайтись в сумасшедшей сарабанде, выламываясь из-за грудины.
Данте до скрежета сжал зубы и застонал, жмурясь от боли и куда более сильного ужаса, заставившего распахнуть глаза.  Оно же, это слишком увлеченное ужасом сознание, даже не заметило, что лезвие почти не замарано кровью, что он нет крови и во рту,  Только едва-едва, металлом отдает слюна, а ведь должен бы захлебнуться, пузырясь алым. А вместо этого одна спекшаяся капля, которой вамп побрезговал на языке и подтер с полированной стали подушечкой пальца.
Улыбаться? Его трясло, теперь трясло по настоящему, от боли, кажущейся просто невозможной, словно бы по ранам перцем и все только-только начинает разгораться, трясло от страха, потому что синева в глазах  вамфири еще не потухла, не выцвела исполнением. Он играет.  Он только начал играть с ним. И фантазия у _этого_ неисчерпаема, он будет вдохновляться им же, каждым словом, движением, слезами, так и не побежавшими по щекам, но пиками слепившими ресницы, длинные, ржаво-рыжие ресницы
Тогда Данте еще не был блондином. И кричать он тоже не мог, в горле что-то словно бы перехватило и все, что получилось выдавить из себя вместо крика - это сипатый, растерянный полувсхлип-полустон. И даже глаза закрыть не смог, чувствуя, как медленно острый кончик кинжала прорывает кожу века, слыша треск, рвущейся плоти, горячей, болью прочерчена полоса, Одна. Вторая, и он плачет, по щекам, с ржавых, слипшихся ресниц ржавые слезы, снизу подтекающие черной в свете магических шаров кровавой капель, неровной, теплой. Скорее символической. И вот тут накрывает пониманием, Вамфири тут же сращивает раны, не по настоящему, а словно наскоро сметывая, так чтобы помнилось, чтобы болело, но лицо... его лицо ему пока еще оставят. Он умрет последним. И в раз оживает тело, заставляя рвануться, выкручиваясь из удерживающих его рук, с невероятной, неожиданной силой, дернутся, стряхивая подручных, как медведь сбивает с себя псов, размазывая и по стене.

+1

5

Жертва так и не кричит полноценно, но это не заслуга этого смертника. Готовность выплеснуть в крике хоть каплю испытываемой боли, вамфири ощущает отлично. Кажется, эту готовность ощущают и сами люди, но сейчас на это плевать. Каждый из них ещё поймёт, что такое настоящая боль. А сам Кристоф поймёт, насколько владеют мастерством его подчиненные. Жаль, что всех проверить не получится, но если грамотно составить очередность..
Миг осознания в глазах человека по-своему сладок. Вот только человеку лишь кажется, что он осознал, что он понял, что предстоит. Реальность будет в разы хуже самых плохих ожиданий. Кристоф любит этот миг абсолютной власти. Порой ему кажется, что этот миг ему приестся, покажется пресным. Но нет. Одно и то же ощущение не теряет своей остроты и по сей день.
Сопротивление жертвы предсказуемо, оно вспыхивает в крови у тех, кто мнит себя хозяином собственной судьбы. А этот парнишка определенно им себя мнит. Порой совершенно безумные вспышки, от ярости и до какого-то детского отчаяния, от шага в сумашедствие до полной апатии. Но этот человек его удивил. Когда его бойцы буквально разлетаются от взметнувшегося дьявольски сильным рывком человека, сам Эмиль тоже отшатывается назад. Он не испуган, но разочарован вамфири, что не выполнили приказ держать жертву. Что ж.. Пара других воинов оказываются возле сыти, словно переместились туда порталом. И провинившиеся отступают на свои места возле Главы. Наказание им достанется позже, устраивать представление перед сытью - дурной тон. Для людей, этих смертников, шоу устраивает сейчас один из них же. Каждый сейчас видит себя на месте выбранной жертвы. И каждый готов отдать все что угодно, лишь бы не меняться местами, лишь бы сочувствовать со стороны, внутренне содрогаясь от ужаса. Сыть. Падаль.

+1

6

Иногда, люди умеют удивить даже себя, когда припрет, то открывается даже не дыхание какое-то, а что-то вообще запредельное, сумасшедший резерв, о котором и не догадывался никогда, даже на тренировках в Школе Дагона. Оно накрывает только в действительно пиковой ситуации, накатывает без какого-то личного усилия, просто в жилах вдруг враз вскипает, и хрупкая мать поднимает тяжеленное бревно, придавившееи ребенка, а мальчишка, пусть и превосходно выдрессированный наставниками монастыря, расшвыривает гвардейцев Дома.Вот только это вспышка, яркая, безумная, иссушающая вспышка, рывок, опустошающий, выжигающий что-то в крови. И вот Данте снова на коленях у ног вамфири. Ровно там же откуда сорвался, и до горла этой твари он так и не добрался. Грудь под просоленой, жесткой от пота кожаной рубахой ходит высоко, заполошно, и так же частит в клетке ребер сердце. А синие глаза сосутся зрачками.
- Ненавижу, - почти шипит он. - Ненавижу, - искренне, от души, хотя и не понимает причины, не желает разбираться в ней. Досих пор все , что было у него к вамфири, это здоровая нелюбовь, но сейчас же, словно что-то невероятно личное, между ним и этим надменным ублюдком. А впрочем, что может быть более личного, чем не прожитая жизнь, чем, ад, в который эти кровососы их окунут. И ни одного намека в сознании, что все начали они сами. Молодость, беспринципна и жестока, там, на поляне, они могли, им было а по силам заломать трех вамфири, пусть даже он и шустрые, а тут... Данте не привык к тому, что можно вот так, заломить его, привык к ощущению силы, к той молодецкой удали, что она дает и сейчас ненавидел Темного за беспомощность, за страх, за боль и еще за это понимание в глазах. Не-на-ви-дел.

Отредактировано Данте Альберант (14.07.2017 22:46)

+1

7

Чуда не происходит, и этот прорыв затухает, толком не разгоревшись. И человек снова впечатан в пол, куда сильнее, и воины готовы выломать суставы, но не позволить себе поражение первой пары. Слишком хорошо каждый из вамфири знает, чем аукнется подобный промах.
Ненавижу
- Возможно. - Эмильен готов поверить в то, что сейчас эта яркая вспышка и есть пик ненависти со стороны сыти. После ее вытеснят страх и боль, сплетутся воедино, выжигая из сознания все остальное, рождая в своем союзе безумные надежды на избавление. Ненависти потом едва ли останется место.
Интерес к этому человеческому мальчишке не гаснет. Он сумел удивить, и у него действительно отличные шансы умереть последним. Он должен быть вынослив. Возможно, судьба могла бы дать ему шанс развить свои умения, вот только человек сделал неправильный ход. Замахнулся не на ту фигуру, словно бы позабыв напрочь правила игры. А, может, и не зная их изначально. И все его попытки хоть как-то перекрыть собственный страх, найти себе врага, вамфири совершенно не трогают. Пусть видит в нем чистое зло. Позже он будет видить в нем же надежду на избавление, и это предсказуемо. Очередная расписанная по нотам партия.
- Кто-то желает еще что-нибудь сказать? - Кристоф неторопливо обводит взглядом каждого из остальных заключенных, словно бы на миг окуная очередную жертву в ледяную прорубь. Очередной беззвучный приказ, и улыбчивого паренька практически утыкают лбом в пол, грозя иначе вывернуть из суставов руки.

Отредактировано Эмильен Кристоф (15.07.2017 09:50)

+1

8

Зло ли этот вамфири, склонившийся над ним? О да. Зло всегда так удобно персонифицировать. У страха должно быть лицо, у врага, должно быть лицо. Данте сейчас воюет не с собой, с собой ведь бесполезно воевать, Данте воюет с ним. С холодной сволочью, для которой он, все они - сыть, жратва. Вот только остальные воевать не готовы, и Альберант не понимает, что это разумная осторожность или трусость, толкнувшая всех их в леса, в банду, что не наемничает, ведь заказчик у наемника появляется только когда пахнет кровью, а таскается вдоль тракта, промышляя разбоем, выбирая себе жертву, с которой поменьше возни. Трусость. Сейчас они все рассчитываются за сою трусость. И из всех бравых, задиристых по кабакам мужиков, рычит, у решетки только один -  Гариет Краб, вульфар которому отсекло пальцы арбалетной тетивой.
Какого ляда он оказался среди этого отребья?  Сейчас ему казалось, что он и сам не понимал, но словно бы постепенно начинало накрывать каким-то странным, тяжелым безразличием от того, того что больно и страшно, от того, что все, кажется, только начинается, и жесткие руки выкручивают, почти вылмывают руки из суставов, заставляя стоять склонившись, едва ли не тыкая лицом в пол. Ну да. Все ведь уже рассмотрели, что с ним сделал этот. Больно и страшно, он и не думал, что бывает так страшно. Больно то знавал и посильнее, а вот страх... Он знал, что боится смерти, они встречались. Но до сих пор Смерть всегда была быстрой, даже когда не мгновенной, никто не оттягивал бы, не страховал палачей, как страховали тут. Блядские вамфири. Один конкретный и все скопом.
Сволочь. Кажется, он что-то задел. Слезы катились из правого глаза, почти дорожкой, щекотные, жаркие, разъедающие свежие, едва запекшиеся раны потеками пота и слез. И почему-то с одной стороны.
Урод. Он теперь урод. И вроде бы такая дурь заботить не должна, ведь какая разница то уже? Но гляди ж ты, заботит! Он слишком привык быть сильным и нравится. А теперь... Понимать, что вот он финал, было откровенно страшно. Сдохнуть как сыть он не хотел. Совсем не хотел, вот только сделать ничего не получится. И от этой злости Данте зарычал, чувствуя, что уже и дернуться то сил не хватит.

+1

9

Среди всей пойманой сыти находится ещё один, осмеливающийся подать голос. Впрочем, это можно списать на инстинкты, ведь и бойцы вамфири сейчас удерживаются от начала развлечения с вульфаром только приказом ждать. А вот одному из магов достается возможность показать навык, и рычание срывается на скулящий визг боли. Магических светильников достаточно для тени, которую можно ухватить заклятием. Визг бьёт по ушам, пока у новой жертвы хватает дыхания, а вот глотнуть новую партию воздуха никак не удаётся, и спустя почти минуту скрюченное от боли тело опадает на пол, бессильно скребя пальцами по полу, жадно хватая воздух мелкими вдохами, сиплым скулящим стоном выдыхая почти сразу.
Эмиль слышит и пропитанное отчаянием рычание человека. И когда маг заканчивает с вульфаром, то получает новый приказ. И на голову человека, почти прижатую к полу, давит сапог одного из воинов, тяжёлый, с комками земли, что осыпаются на лицо. Сапог давит, почти до хруста, но так легко жертва не отделается, и сила давления чётко дозирована, воин словно бы немного качает череп человека, прокатывает того щекой по каменному холодному полу, и это почти "поцелуй" новым разрезом губ. И новое воздействие через Тень, уже на человека, снова до тихих всхлипов, до невозможности вдохнуть, пока не начинает казаться, что сознание сейчас отключится. И отпустить, убирая и ногу, но не давая сменить позу. Позволяя отдышаться. Пока что позволяя.

+1

10

Внимания Данте на то, что там происходит с вульфаром уже не хватает, самому слишком много, настолько, что глаза застит, и оборотня он только слышит где-то там, за ритмично колышущимся в ушах шумом моря. И все звуки как сквозь вату. Немного ваты бы ему не помешало под щёку. Парень шипит, когда сапог опускается на скулу, больно вжимая в холодный камень пола. Грязного пола, в ранку, в кожу впечатывается колючий песок, да и сапог не домашний - пачкает лицо жирной осенней грязью распутицы. Он неожиданно остро понимает, его сейчас именно втаптывают в грязь, с нескрываемым удовольствием, заставляя и самого оценить всё, весь спектр.... И на какой-то миг Альберанту кажется, что его накрыло яростью, замешанной на банальном стыде настолько, что перехватывает дыхание, темнеет в глазах и словно бы мерещатся тощие трехпалые лапы, тянущиеся к нему, вцепляются в горло. Детский, неизбывный страх, именно там он последний на видел эти узловатые пальцы, сотканные из черного марева тени, тянущиеся к нему, вот только там в детстве мать с семирогим канделябром прибежала на его испуганный рев. И руки растворились в привычных тенях по углам. А тут _это_ вцепилось в горло и держало, пока он продолжал биться, держало, пока не попытался расслабиться и сдохнуть. Сдохнуть не дали, только мысок сапога ткнулся под ребра, проверяя насколько хватающий ртом воздух парень вменяем, рывком вздернули на ноги и закинули в камеру, небрежно, словно мешок.

Данте сытью себя не чувствовал, хотя это, пожалуй, было бы куда лучше. Припасенный в  погребе окорок он ведь не боится. С окороками так не поступают. С едой вообще играть плохой тон. А с ними со всеми именно что играли. Ни одного не выпили досуха. Ни одним просто так не перекусили, всегда с фантазией подходили. И с ним тоже играли, терзая этим ожиданием, терзая бесконечной атмосферой страха и болезненных стонов, терпким медным запахом крови от которого Альберанта тошнило и тенями, таящимися в дальних углах, тенями в которых жили те хищные, трехпалые твари. Данте погладил себя по шее, хватку такой вот костистой инфернальной жути он помнил до сих пор. Чертовы маги. Данте ненавидел магов. Но уже как-то тихо, без огонька. Эта ненависть тлела , выжигая что-то внутри, тлела, скорее всего не способная вспыхнуть, а еще она питалась страхом. Нет, не выжирала его, а именно лакомилась, росла вместе с ним. Чем страшнее было парню, тем тяжелее становилась эта ненависть. Страх же не отпускал не на миг, он снился,  бередил воображение, заставлял прислушиваться к разговорам, хотя умом Альберант понимал, что должен наоборот отрешиться от чужой судьбы, перестать наконец примерять на себя боль и страх испытанные другими. За себя надо думать, всегда за себя. О себе. Это единственный способ выживания, знал же? Знал, но страх неизвестности, заставлял примерять все на себя.
А потом за ним все же пришли. Нет, ждать этого Данте не перестал, в такое тут попросту не поверишь, даже будучи очень наивным и светлым, пареньком, каким Альберант не был давно. Никогда, наверное, он таким не был. Не знать чего-то мог, но вглядываясь в тьму скрипучего подземелья, никогда не надеялся на вечеринку-сюрприз с девками, пивом и сластями. И все равно. Он ждал своей очереди, но когда она пришла, предпочел бы пропустить вперед еще кого-то. По второму кругу, по третьему...  Да все равно, только не его! Он еще не готов! Но конвоирам до его нежелания дела не было, скрутили надежно, почти не используя магии, и поволокли вверх, не двумя этажами, где пыточная. А действительно вверх, по чистым крутым лестницам, застеленным мягким ковром, по длинному коридору, в котором не гуляло пьяное эхо и сквозняки, потому что стены были завешаны гобеленами и шелковыми расписными свитками. И чем богаче становилось убранство, тем яростней сопротивлялся парень. Вот только настоящей ярости в этом деле явно не хватало, бояться боли его за эту неделю все же научили. Так, сопротивление трактирного мальчишки, которую тащат двое поддатых гостей на конюшню. Страшно, жутко, убить готов, но понимаешь, что шансов нет. Десять, мать его лет в ебучем монастыре, а шансов нет. Все детство в муштре, а в итоге...
В итоге он снова на коленях у ног местного правителя. Точнее в пол коленями его уронили заранее, а потом и мордой в пыль, к сапогам вамфири, так ткнули, что не важно, насколько вылизан наборный пол в пустой зале, главное, чтоб место свое осознал. Если бы так не старались, он бы, наверное был потише и не заклекотало бы за грудиной, почти животным рычанием. Но старались едва ли не напоказ, и он дернулся, попытался стряхнуть вамфири словно медведь повисших на нем псов, даже зная, что не справится дернулся. Не мог по другому. Не хотел быть пылью у ладных черных сопожек.

+2

11

Плененная банда и впрямь оказывается достаточно разношерстной, и чтобы не упустить ни одну из жертв раньше времени, приходится практиковать едва ли не индивидуальный подход. Следить за каждым, жёстко пресекая попытки хоть как-либо ускорить наступление конца. Воины и маги Дома Крови справлялись с этим весьма успешно. За попытку отказаться от еды - боль. Много боли. За абсурдно-отчаянную попытку напасть на одного из тюремщиков - неспешно и напоказ выломанные пальцы, и запеченные раны, чтобы физически тело продержалось как можно дольше. Забить в корне даже мысль о сопротивлении, превратить сыть в безропотный скот.
Одного из пленных и впрямь берегут на десерт. Им планирует заняться сам Глава лично, обучить и проверить возможности сына. И за Данте приходят в конце, пара конвойных, совершенно не церемонясь, вытаскивают парня из камеры, почти волоком тащя его по коридору. В камере, подготовленной не то для пыток, не то для ритуалов, пусто. Глава с сыном приходят спустя несколько минут, и стражники подбивают человека, снова впечатывая коленями в пол, заставляя склонить голову перед вамфири, почти целуя пол.
Сопротивление жертвы забавляет своей бессмысленностью. Ведь знает, что слабее, знает, что задавят и накажут, но все равно трепыхается. Неделя в страхе, боли и ожидании не проходит бесследно. И порыв парня высвободиться гасится стражей с излишним рвением. Его снова буквально пластают по полу. Это власть, и этой властью откровенно упиваются. Сама стража, и молодой вамфири рядом с Главой. Эмильена же положение этого существа не особо трогает. Он видит, что на сей раз его приказ исполняется с большей ответственностью, и для него главное именно это.
Молодой же вамфири не отказывает себе в удовольствии дожать, пройтись сапогом по лицу, надавливая, приоткрывая усовершенствованный отцом разрез губ в гротескную улыбку. И отдаёт приказ стражникам, хищно принюхиваясь к слабому аромату крови. И те вздергивают пленника на ноги.
- Сейчас ты разденешься. Или одежду с тебя срежут. - Коротко и отстраненно уведомляет Эмиль.

+1

12

Неделя и в самом деле выдалась как-то не особо удачная, а то Альберант, глядишь, и был бы парнем приятным в общении. Может, сам бы поклонился этой сволочи, затянутой в черный, роскошный костюм. Данте вот и не предполагал, что в черном можно выглядеть так роскошно. Мрачный же цвет, как не замотайся в него, будешь похож на дохлого, неопрятного ворона - каждую соринку видно, каждый волосок. Он бы точно был похож. А вот вамфири черный шел, и смотрелся на нем богато, и ни одной пылинки к брючинам не налипло, ни одной безобразной капли осенней грязи на башмаке. Летает тварь над замлей, не иначе.
А вот мальчишка, что с ним явился, был проще. Нет, тоже холеный, только тут явно мамкины горничные и камеристки вылизываю гладненького, а к Главному не липнет. Аура, чтоб его. И эта аура силы восхищала и бесила, пугала и завораживала одновременно, цепляла настолько, что на ее фоне терялся и спутник вымфири, и тем более его стража, превращаясь в какое-то подобие мебели, разной степени удобности.
Не жмет детка то? Стража вот иногда поджимала. И сами бойцы это знали, что лажали уже, вон как боятся.
А он боится? Он тоже боялся, до какой невменяемости, до дурного желания стряхнуть свое оцепенение, заметить по настоящему пыльный сапог вамфиреныша, что причиняет боль, заметить, как стражники выламывают плечи, удерживая его так, что горячо, и едва не хрустят суставы. Данте казалось, что он готов вот-вот услышать тот карамельный звук, с каким на зубах хрустит незатейливый ледяной петушок или вылетает из суставной сумки головка кости. Особенно когда вверх вздергивали.
Парню было интересно, насколько мелкий садист старше его самого. О какой только ерунде люди не способны думать в критический момент, как же любит отвлекаться их мозг на всякую незначительную ерунду. Но, правда ведь, интересно. Наверное, потому что в мудаке, наступившем ему на щеку  (словно бы знает, что вот так уже было, словно намеренно стремясь даже не боль причинить, а геденько так унизить) он узнает себя. Похож же манерками, повадками ублюдочными. Ой, как похож. И вот эта похожесть ярит.
Альберант, покатав язык за щекой, кровавой слюнкой сплюнул парню под ноги, на зателиво вымощеный цветным камешком пол, но на самого  вамфиреныша не смотрит, только на главного тут.
Он его голым видеть хочет? Да ну? И для чего это? Ой, вэй! Дядя, ты по этой части?
Сознание пытается спрятаться за насмешкой, за чем угодно, только бы не было так страшно.
- Понравилось? – Альберант ведет руками, стряхивая слебеющую хватку бойцов, страхующих норовистую жертву.
Очень хочется послать сейчас всех их к подальше куда, и пусть сами его раздевают, если им это надо. Но там внизу в подвале, пара нагих уже есть. Там внизу голым просто холодно. И блядский инстинкт самосохранения не дает красиво взбрыкнуть, заставляя неспешно, словно не перед палачом раздевается, а перед охочей вдовушкой. Сбросить на пол куртку, через голову стянуть рубашку, насмешливо красуясь, только тчобы не выдать нервную дрожь напряжения, и потом, уже знакомым вамфири жестом, потянуться к завязкам на ширинке, ремень у него забрали вместе с оружием еще на поляне. "Арестанту пояс не положен, повесится еще так," -  прокомментировали тогда. Не наклоняясь, носком упираясь в пятку, скинул сапоги и пинком отправил их в сторону один за другим. И только после этого подцепив большими пальцами пояс брюк, вниз их приспустил.
Ему тоже нравится?  - кивок на сына. - У вас семейное, а, детка? – это уже у молодого вамфири спросил, наконец то заметив его.

Отредактировано Данте Альберант (19.07.2017 13:47)

+1

13

Во взгляде Эмильена сытая такая ленца мешается с равнодушием. Попытки человека трепыхаться, через страх, через намеки на боль, через ожидание дальнейшей, предрешенной уже судьбы, забавляют. Будь обстоятельства их встречи иными, может, Кристоф бы и оценил это весьма неплохое умение держать лицо, эту смешную в своей бесполезности нахальность. Но этот уже почти труп, чье существование будет зависить от собственной выносливости и мастерства палачей, не вызывает даже интереса. Мусор, совершивший непростительную, смертельную ошибку. Сыть.
Взгляд вамфири словно бы скользит сквозь человека, лишь ненадолго цепляясь за него, словно бы давая понять, его услышали. Вот только ответа он не достоин. Ни его слова, ни провационное поведение, ни плевок. Эмиля скорее забавляет то, как сын пытается удержать ту же невозмутимость, но Ришад еще слишком молод. Намного ли он старше человеческого паренька? Хорошо если с десяток лет разницы будет. И для сына это будет неплохим примером. Неплохим тестом на умение держать себя в руках.

Ришад и вправду старается сохранить спокойствие, вот только нетерпеливое предвкушение подводит. Отголоски настоящей власти, что можно посмаковать на этой жертве, выбранной отцом, еще слишком пьянят. И то, что человек смотрит на Главу, вполне объяснимо, да, но раздражение выплескивается, и юный вамфири пытается перекроить его в предвкушение. В то, как с губ человека будут срываться крики боли, как по телу расцветет выверенный рисунок, десятки раз повторенный на бумаге, изученный до мельчайших деталей. Это словно тренировочный манекен в школе, только правильный, живой. И огрызающийся, пытающийся не бояться. Смешно! Глупо!
- Бывало и лучше. - Выдержки на то, чтобы оставить выпад без ответа, ему все же не хватает. Но ответ получается неплохой, по меркам самого Ришада. Как и взгляд, цепкий, изучающий, и словно бы чуть разочарованный. Столько аплобома было, а на деле.. А на деле перед ним глупая ничтожная сыть. И отец не вмешивается, позволяя пробовать силы, страхуя, но давая действовать самостоятельно.
Ришад отдает приказ стражникам, и голос не дрожит, голос звучит, как и полагается наследнику. Налет невозмутимости то и дело слетает, и вамфири коротко облизывает губы, глядя на то, как _его_ жертву фиксируют, лишая возможность серьезно дернуться, смазать рисунок. И неспешно достает вычурный кинжал, подаренный отцом к выпуску. Еще не то лаконичное орудие, что у самого Главы, но Ришаду нравится. Клинок легко лежит в пальцах, ощущаясь их продолжением. И парень подступается к жертве, откровенно смакуя чужую беспомощность, смакуя предстоящее.
Лезвие чертит глубокий порез между реберными дугами, то и дело цепляя кость. Линия, вторая, третья. Соединить их. На деле все оказывается не настолько легко, но он ждал этого. Иначе не нужно было бы годами, десятилетиями оттачивать мастерство. Но на живой жертве все по другому. Движения тела, несильные, но все равно смазывают точные углы. И лезвие ходил неоднородно, мешают кости, мешает само тело, и в какой-то момент порез получается каким-то рваным, и это злит.

Эмиль наблюдает за тем, как подступается сын к жертве, как пытается приноровиться вести клинок, что сейчас далеко не так послушен. Он молча считает ошибки, чтобы разобрать их потом. Но после очередной из них Глава подходит ближе, накрывая клинок сына своими пальцами, и ведет, показывая, объясняя наглядно разницу. И в его руках тот же клинок, зажатый чужими пальцами, скользит совершенно иначе. Легко, выверенно, словно бы это перо, выводящее калиграфические символы на тонкой бумаге. Несколько витков, проведенных идеально, и Эмиль ослабляет хватку, позволяя сыну снова попробовать силы. Он научится, до момента овладения достаточным уровнем силы эти прихотливые рисунки не будут представлять ни малейших сложностей. Сейчас же Глава испытывает чувства сродни тем, что были в моменты первых успехов сына. Первых шагов, первых успехов в учебе. Он научится. Способный мальчик.

+1

14

- Бывало ли? - весело скалится Альберант, безошибочно чувствуя в молоденьком вамфири едва ли не подростковую горячность. Долго живущие расы могут позволить своим детками некоторую инфантильность. Видел он в Школе Дагона таких. Лет до тридцати  на мягком ковре играют в солдатиков или куклы, и  словно бы даже  половой инстинкт подторможен. А у парнишки, что подбородок задирает, с этим делом все в порядке. Вон как взглядом по телу  шарится, как только папка не мешает. Вот тому Данте может и поверил бы, что бывало и лучше, тот не залипает взглядом на крепкие мышцы, не мажет жирным ощущением внимания на светлых, мягких кудряшках внизу живота. Только детонькой гордится. "Вырос выблядок?" - хотелось рявкнуть парню, оскорбить, задеть, как угодно задеть, потому что эта отеческая гордость цепляла почему-то даже сильнее, чем страх, ведь на самого Альберанта так никто не смотрел. Давно не смотрел. Или никогда не смотрел?
Но он не успел спросить ни о чем, даже дернуться не успел, один из стражей подбил под колени, роняя на пол, а там уже навалились двое, распяливая его в центре, по приказу вамфиреныша, совладавшего с голосом, поймавшего небрежно-брезгливый тон старшего, копируя его, удачно копирую, но с ноткой какой-то чрезмерной детской серьезности. О Дагон, на сколько же лет старше Данте казался себе по сравнению с этим мальчишкой. Он словно присутствовал на каком-то безумном детском чаепитии с настоящими фарфоровыми чашечками и крошечными пирожными, испеченными специально для детской. Вот только присутствовал он тут не гостем, а чайником чая, не особо и вкусного, слишком бледного и холодного. "Бывало и лучше".
Голой спиной провезли по полу. Холодный, гладкий, даже не зацепишься, но лопатки свез, а потом выяснил, что не настолько и гладкий. За узором кольца и не разобрать, сливаются в пестроте. Он боролся за каждую руку, за каждый узел на веревке. Молча боролся, зло, не стонал даже когда прилетало под ребра, боролся, хотя и знал, что  это бесполезно, но по другому просто не мог. Не умел он по  другому. Да и проще он, вымотаться, до заполошного дыхания, до усталой дрожи в пальцах, когда можно просто прикрыть глаза и не смотреть, как вамфиреныш стараясь оставаться изящным, опускается с ним рядом на колени.
Не смотреть, не орать, не чувствовать. Если бы он только мог. Он растянут настолько, что даже дернуться не получается, и остается только тянуться из под кинжала, или под кинжал, чувствуя как боль словно бы вспухает вместе с горячей, медно пахнущей кровью, как она не успевает за кинжалом молодого мага, разливаясь с заметным опозданием, как словно бы затапливает медленной, темной волной, и от этой боли мутит. Она пульсирует на раскроенной груди, во всем теле, где-то просто ноющей дымкой, а где-то мучительно пульсируя. Горячо и больно, больно и горячо, и во рту тоже появляется привкус крови, Кровавой дымочкой застит глаза. Он бы уплыл. Еще немного и уплыл бы, растворился в пульсирующей, выматывающей тело боли, если бы руку молодого мага не перехватили пальцы старшего вамфири и не повели бы ровнее. Четче, легче, не ковыряясь кончиком кинжала под кожей, не цепляя больше ребра, а четко и уверенно.

+1

15

Ришад пытается повторить выведенные с помощью отца завитки, что с чарующей лёгкостью проступают на теле жертвы. Но в его пальцах клинок хоть и лёгкий и послушный, но ведёт себя совершенно иначе. Кончик лезвия то и дело соскальзывает глубже, порой не успевая за инстинктивными попытками человека избежать хотя бы толики боли. Молодой вамфири ещё слишком порывист, он упивается этой обещанной властью, он хочет причинить боль, и это портит рисунок лезвия. И ведь даже не поймать ещё толком осознание, что именно не даёт нужного мастерства. Чуять его, само наличие, но не понимать.
Эмиль наблюдает, давая возможность научиться, почувствовать. Пусть даже не зная, как правильно, понимать, что сейчас не так. Сыну необходимо это понимание. И горячность молодости не даст ему придти быстро. Но время у них есть. Времени достаточно, и каждая секунда жизни жертвы будет проведена с пользой. Эмильен снова накрывает пальцы сына своими, и ведёт новый рисунок на нижней дуге ребер, расписывая четкими штрихами, и кинжал скользит под кожу, уже не случайно дрогнувшей рукой, а расчитано, глубоко, отделяет полоску кожи над ребрами, с одной стороны. И вот уже сын пытается повторить это кажущееся естественным и лёгким движение, и кинжал скрипом отдаётся по кости, когда Ришад берет глубже, чем необходимо. Эмиль запечатывает раны, спекая кровь. И юный вамфири сосредоточено пытается повторить уже выведенные узоры, разрезая затянувшиеся линии. Взгляд юнца вроде и сосредоточен на процессе. Но нет-нет, а скользит украдкой на лицо жертвы, смакуя чужую боль, чужую беспомощность, обреченность. Особый вкус, который только начинает раскрываться для него. И отец ведёт его по нужному пути, направляя, показывая, но практически не давая готовых ответов. Ришад знает, чувствует, что к жертве у Главы отношение как у учебному материалу, и это, наверное, правильно. Но сам он слишком вовлечен, слишком увлечен происходящим. И лезвие скользит по коже снова и снова, то практически идеально повторяя узор, то словно бы надрывая кожу неверным движением. Снова и снова. Пока отдельные части узора не отделяются в сознании юного вамфири от того, что стоит за ними сейчас. Отделяются от боли как таковой, и Ришад испытывает особый подъем, кажется, усвоив сегодняшний урок.

+1

16

Вот только сейчас Данте и испугался по настоящему. Сейчас понял, насколько он безлик для этих вамфири, понял, что ошибся и как раз мальчишка видит в нем хотя бы пленника, от мальчишки можно ждать  эмоционального удара и окончания кошмара. А вот старший... От старшего веяло откровенной жутью, холодным безразличием и выверенной аккуратностью. Для этого пленник был даже не сытью - листом дорогой бумаги, которую он попросту не даст смять своему ученику,
"Бережнее парень, и не высовывай язык", - по пальцам прилетало узкой линейкой. Данте  и сам бы не поверил, что под лезвием ритуального кинжала в памяти могут всплывать такие вот глупости вроде урока каллиграфии и тощего, с узловатым пальцами, желчного наставника, щедро хлещущего незадачливых учеников по пальцам, словно после этого пальцы могли двигаться точнее.
Точеные профили двух вамфири смазываются  за матовой пленочкой слезы, и Дантте инстинктивно смаргивает, тоже неуместно, неожиданно чувствуя, как отяжелели влажные ресницы, сейчас кажущиеся черными, слипшимися пиками. Он никогда раньше не видел своих ресниц. А слеза щекотно течет по виску и в ухо. Очень щекотно. Боль... Боль просто не настолько страшная. Просто горячо, очень горячо, словно бы ему не лезвием по грудине, по животу, а кипятка плеснули на коже и все пульсирует, жарко, выматывающе, сводя с ума. Поэтому, наверное и лезет в голову всякая ерунда.
- Подчерк в принципе херовый или руки дрожат? - сипато выдыхает распятый на полу парень, чувствуя, что зубы готовы раскрошиться от напряжения, и надо или что-то сказать или он заорет. Он все равно заорал. Потому что мальчишка специально не иначе, скребанул ножом по ребру. Они когда-то смеялись "это кость, кости не болят"? Так вот больше он смеяться не будет - не смешно. Совсем мать его не смешно! Но тогда у него еще хватало гордости бойца не скулить, только губы он искусал в кровь, словно новой мелкой болькой можно было забить ту, что разливалась по телу. Зато получилось сплюнуть черным, кровавым сгусточком в младшего. За что и огреб хлесткую пощечину, отправившую его в забытье.
Очнулся уже в своей камере мутным, дурным и непривычно больным. Он никогда не болел, не валялся с жаром, не знал, что такое изматывающая слабость. До сих пор не знал, а сейчас  пока до кувшина добрался, чтобы вылить его себе на голову, успел испугаться. Это страшно в двадцать с небольшим, вдруг почувствовать себя развалиной. Он, оказывается, куда сильнее чем боли боялся чувства беспомощности и слабости. Боль можно игнорировать, а вот слабость нет. Тогда ему еще так казалось. После еще одного сеанса каллиграфии, на который его приволокли он уже научился не замечать и слабость. Ее не чувствуешь, если просто лежать.

+1

17

После первой "ознакомительной" недели, распробовав каждого пленника, каждого из них уводят едва ли не через день-два, давая немного времени оклематься в промежутках. Отличная возможность отточить навыки, ограниченная лишь мастерством палача и выносливостью жертвы.
Жертву для сына Эмиль выбирал осознанно. И дело не только в том, чтобы убить человека последним, это мог выполнить любой. А вот то, что Ришад так и не может окончательно отстраниться от жертвы, начать воспринимать ее безлико, лишь подтверждает правильность выбора. Нет, он не питает иллюзий, что наследник овладеет нужными навыками в ближайшее время. Но от иллюзий о безропотности жертвы избавится.
К очередной встрече кожа пленника изрезана уже полностью, и новые витки приходится чертить поверх запеченных ран, что смазывало узор, мешало вести чистые линии. И порой Ришаду казалось, что отец и вовсе требует невозможного, но каждый раз он доказывал обратное. В пальцах Главы лезвие шло идеально даже по уже испорченному материалу, и молодой вамфири старательно пытался воспроизвести хотя бы простейшие элементы с той же легкостью. Раз за разом, снова и снова вскрывая тело, не трогая лишь лицо, и так уже отмеченное отцом.
Какой по счету была эта встреча? Кажется, шестой. Эмильен наблюдает за тем, как снова открываются запеченные раны, как пересекают черные жутковатые шрамы новые алые линии. Как еще не идеально, но уже лучше, уже уверенней, отстраненней скользит лезвие, и поначалу встречавшиеся ошибки почти исчезли. А то, что лезвие порой проходилось глубже, чем стоило, царапало по кости.. Пусть мальчик развлекается.
- Из твоей матери вышла отличная жертва.. - Сиплый голос человека звучит как-то иначе. Не так, как обычно, когда тот пытался с переменным успехом вывести юного вамфири из себя, заставить подарить короткое забытье. - Отвлекающая? Преследующая? Или все же освобождающая? Жаль, что тебя не прихватили, сученыш..
Ришад вспыляет при упоминании матери, еще достаточно свежа потеря, еще слишком вскидывается на столь удачную шпильку. А вот Кристоф слышит в этом гораздо большее. Сын не понял глубины сказанного, он услышал свой подтекст, и ярится на него, и это сейчас к лучшему. Но на случайность реплика жертвы не тянет, и вамфири заглядывает в глаза жертвы, впервые с подобием интереса, пытаясь высмотреть что-то за пеленой боли и страха.

+1

18

Не шестой была эта встреча, а седьмой. Данте считал, да и мальчишка вампир тоже, а вот наставничающему Главе рода можно и сбиться. У него  ритуалы и пленники могут и слиться во что-то фоновое. Странно бы было, если бы он вообще запомнил Альберанта. Не должен нормальный родитель считать сколько раз с наследником в солдатики на ковре играл. Солдатик, которым они играют тоже вроде как не должен. Иногда Данте уже и самому казалось, что он сбился со счета, что сознание не фокусируется ни на чем, кроме надоевшей, наслоившейся, кажущейся невозможной боли, казалось, что он сбился со счета. Но нет. Это, мать, его был уже седьмой раз. Мать...
Сознание зацепилось за это слово и снова поплыло, рассыпаясь цветным дешевым стеклярусом слов, цветов, запахов. Мир не выключился, но словно бы потерял свою  предметность, исказился безобразными хаотичными кляксами звуков, в которых он уже не узнавал собственных криков. Не узнавал голоса. Странная какофония. Можно ли не узнать своего голоса, не видеть ничего, задыхаться в пульсируещей по венам не крови уже давно, а боли и  в тот же момент так остро осознавать самого себя, среди хаоса. Нет, не так. Хаоса. Разве так сходят с ума? Это уже безумие? Он бы хотел сойти с ума. Он об этом мечтал, но Шиархи, как же он надеялся,что безумие поможет справиться с болью.
А потом стеклярус цветов, и звуковые кляксы снова собрались в одну картинку - в ярко-голубые, словно высокое весеннее небо глаза вамфири, склонившегося к нему.
Данте хрипато рассмеялся, скаля почерневшие, от запекшихся ранок губы в уродливой улыбке, надеясь, что сейчас во взгляде этот изверг читает безумие, а не страх. Он все еще не хотел бояться, хотя страшно было, до холодного пота, что безжалостно щипал ранки. Не хотел, но боялся, до тошноты, до дрожи, до предательской слабости. И от этого вот страха в зло скалился прямо в лицо.
- Я все делал правильно, - злился норовистый вамфиреныш, злобно по змеиному, шипя за рассеянно оглядывая и пентаграмму, и распятого в ней  пленника, и свежий, пересекающийся со старыми следами узор на коже Данте. - Что ты сделал? - зашипел он, склоняясь к самому лицу Альберанта и наматывая на кулак его грязные, спутанные пряди, высеребренные первыми прядками седины. - Что. Ты. Сделал? - раздельно люто, по слогам, оттираяя в этой своей ярости и самого отца. Злость застилала глаза и осторожность, а может он никогда и не боялся родителя? Шиархи, какие же глупости иногда лезут в голову. Данте хрипато рассмеялся, чувствуя, как от этого смеха вскрываются старые ранки. Ему никогда еще не приходилось так смеяться. Как же больно. И как хочется пить. Он облизнул запекшиеся губы и как в тот первый раз отвернулся от мальчишки, глядя только на отца.
- Он у тебя опять ничего не смог? Ты тоже думаешь, что это я?

Отредактировано Данте Альберант (08.08.2017 22:12)

+1

19

Ришад так и не понял, что именно произошло. Но ему простительно, слишком молод еще, слишком горяч. Кристоф это отлично осознает. Он и сам не до конца уверен в увиденном. В том, что это не случайность, в том, что это и вправду то, чем кажется. Хаос в этом мальчишке? И проявил себя только сейчас? Под воздействием боли? Или все же какой-то из неполных ритуалов задел что-то, спровоцировал?
Жертва еще пытается трепыхаться, раз за разом выводя Кристофа-младшего из равновесия. И сейчас сын не то вправду настолько потерял контроль, не то проверяет, насколько далеко отец позволит ему зайти. Вот только впервые у Эмильена проклюнулся интерес к жертве. Ответа, впрочем, он мальчишку не удостаивает, обращаясь к сыну:
- Что именно пошло не так?
И Ришад замирает, сильнее тянет за пряди, сжимая пальцы, так, чтобы потом, когда хватка ослабнет, с пальцев соскользнули выдранные волосы, которые можно брезгливо стряхнуть. Вопрос отца явно с подвохом, и с ответом лучше не спешить. И держать этот самый ответ перед жертвой совсем не хочется. И хочется сейчас только забить глотку жертвы его же зубами, но этого отец не позволит. Сейчас не позволит. И юный вамфири отступает, снова окидывая взглядом пентаграмму. Узор на теле, выверенный, приближенный к идеальному, только силы вдохнуть. Простой, позволительный ответ "Не знаю" так и не срывается с губ. Повисает на них мертвым камнем, потому что он не может воспринимать чертову жертву так же отстраненно как отец. Ришад это и сам видит, знает, сейчас особенно остро осознает. Но и перебороть себя он не в силах. Глупо? Определенно. Но все же..
Эмиль ответа не дожидается, и без того зная реакцию наследника. Юн, горяч, способен, жесток. С непомерной гордыней, которую еще только предстоит научиться подкреплять делом.
- На сегодня достаточно. - Привычная фраза, сигнализирующая об окончании раунда пыток. И Эмиль коротко добавляет, глядя на сына: - Иди. Подготовь ответ на мой вопрос.
На сегодня достаточно для Ришада. С человеком же еще все только начинается. И когда за сыном закрывается дверь, Кристоф подходит к распятому на полу телу. Боль? Или ритуал? Просто случайность? С Хаосом нельзя быть уверенным ни в чем. Но есть простой способ проверить, существует ли закономерность. И взгляд Главы Дома Крови скользит по телу, покрытому темными полосами запеченных шрамов.
- Ты расскажешь мне все.. - Пальцы скользят по груди почти нежно. И следом скользит тяжелое темное лезвие кинжала, даря боль, чистую, звенящую, идеальную. Не случайную и неровную, не злую. Это просто боль, и она пронзает не только тело, она ввинчивается в сознание, в саму суть. По крайней мере, так кажется жертве, за которую взялся лично Эмиль. Вамфири не отводит взгляда от лица мальчишки, всматриваясь цепко, ища следы того, что нужно ему.

+1

20

Чувствовать себя каким то учебным пособием, которое  предпочитают и не замечать, было странно. У них тоже в одном из классов в школе Дагона имелись пара вскрытых и заспиртованных мышей, а где-то в университете вроде как и лично  потрошили мелкую живность. Большую тоже должны были потрошить, ведь преподают же они там эту свою магию. Там тоже имеется такой вот неудачник вроде него? Данте охнул, когда зубастый щенок его за волосы рванул, а потом брезгливо стряхнул с руки прядку. Это, наверное, оскорбление - щенком называть вамфири? Чертово сознание, подкатывающее, но не приносящее облегчение безумие.  А потом всем спасибо урок заукончен. Он в это успел даже поверить и откинуть голову на плечи не напрягаться, больше, пытаясь смотреть в лицо до тянущей тяжести в затылке. Все! Мать его, все!
Если бы молоденький вамфири только понимал, насколько самому Альберанту похрен на него, то наверное не  пытался бы впечатлить. Впечатлять было уже поздно. С первого раза не зашел и теперь до самого конца будет ощущение, что он попал какому-то изощренно жестокому ребенку в руки. А ведь парень не может быть даже младше. Наверняка ему куда как больше лет, чем самому пленному.
Все закончилось. Осталось дождаться, когда за ним придут стражники и разомкнув скобы на руках и ногах отволокут в подвал. В подвале хорошо. Прохладно. Сейчас серая стыль подземелья будет даже в кайф - тело горит нестерпимо и ноет. Как же ноет и рвано дергает застарелой болью кожу и мышцы на груди. Данте прикрыл глаза, слыша легкие шаги Кристофа прочь. Мальччишка почти бежит. Расстроился, Тут бы радоваться, что сумел зацепить и обломать хоть в какой-то ерунде, но он уже не может. Он сейчас, наверное, даже глаза открыть не сможет - больно. Тук, тук, тук, в ритме с пульсом остро дергает в нескольких местах подгноившиеся ранки
- Ерунда, от этого не сдохнет, - сказал сухой , словно дурно набитое пугало с бахчи, целитель вамфири, что заглядывал три дня назад. Тогда еще на животе ухало не так остро. За этим мерным, болезненным пульсом, которым дергало сразу в нескольких местах он не услышал мягких шагов самого архимага и вскинулся только когда прохладный шелк черного одеяния мазанул по ребрам. Вамфири вроде и до этого не раз подходил к нему близко, прикасался не раз, но  сейчас Данте попытался вжаться в пол, вплавиться спиной, затылком, до ломоты, до боли, словно можно и в самом деле провалиться, если сильно захотеть. Он хотел. Только бы улизнуть от прикосновения, почти нежного и оттого особенно страшного. Парень ничего хорошего вообще ни от кого не ждал, а уж от _этого_ тем более.
- Ты мне все расскажешь... - бьется в сознании, звонкой щеголеватой нотой, заполошной, пойманной, и нервной, словно под тонкой ячеистой сетью нахальная пичуга в нарядных ломких перышках. Голос красивый, и никак не хочет расползаться в звуковую кляксу. Звенит вместе с алой ниткой боли, вьющейся вдоль позвонка острой болью воспаленного нерва. Он бы все рассказал? Может и рассказал бы если бы хотя бы знал о чем рассказывать. Но не о чем! Неудачник! Вот он кто. А ведь мелким был мнил из себя героя. Все наверное, когда детьми были, представляли себя легендарными воинами, которые через боль и ранения прошли, смерти в глаза глядели, и ни словечка врагу. Он вот тоже смерти в глаза смотрит. Глаза у смерти Синие, синие. Красивые глаза... И все снова посыпалось звонким, разноцветным, неровно наломанным бисером, весь мир вокруг него... Все! Во всяком случае так казалось самому Данте, а на деле Хаоса, призванного им хватило только на то, чтобы кончик ножа  и в самом деле рассыпался, частично в пыль, частично в  странную кляксу какой-то едкой жижи ту же исчезнувшей.

+1

21

Кинжал Кристофу жаль. Оружие неизменно оказывалось более надежным, чем кто-либо, не в последнюю очередь потому что управлял им Эмиль лично. Но и полученный результат того стоил. Не показалось.
- Я не разрешал портить мои вещи. - Тонкие сильные пальцы цепляют за подбородок, тянут, заставляя открыть рот шире, бередя еще те, первые разрезы по щекам, что не успевают толком ни зажить, ни схватиться. Приподнять голову паренька над полом, и впечатать в него затылком. Разогнать боль по телу, от новой ранки на затылке, но не разбить совсем сильно. Затопить тело болью, через многочисленные порезы, держа умело на грани, не давая потерять сознание. И не долго. Наказание за кинжал, не более. У пленника появилась ценность. То, что имеет шанс оправдать его существование. Это еще не точно. Это еще слишком зыбко, но планы Кристофа нет, не меняются даже, строятся с нуля, еще осторожные, основанные на предположении. Но насколько же оно заманчивое, это предположение. Это эфемерное могущество, которое может получиться выхватить из огня голыми руками.
Из зала пленника не выносят. Отправлять его в подвал Эмиль не видит смысла. Он не хочет ждать слишком долго, но теперь нужно не убить человека, дать ему восстановиться, и один из стражников приносит флягу с водой, что уже спустя несколько секунд льется на покрытые запеченной кровью губы пленника, отчасти смывая ее, отчасти все же попадая в рот.
- Назови свое имя. - Требует вамфири.

+1

22

Ему кажется, что вамфири бредит. Или бредит он, не ухватывая нить разговора? Сознание цепляется за откровенную ерунду, но отказывается сосредотачиваться на словах своего палача. Бредит, он точно бредит. Потому что рассыпавшийся, потеревяший свои свойства, форму - саму суть, ритуальный кинжал может быть только его бредом. Он очень хотел этого. Нет, не чтобы вот так, просто выбить черный крис, похожий на тонкий изгибистый язык из руки. В своих мечтах он делал это ногой, четко по запястью, так чтоб на пару дней рука отсохла.
- Я хотел испортить тебя, лорд, - шипит он, чувствуя, как мир плывет, но уже не в том странном мареве из цветного стекляруса и безумных, неприятных звуков, сейчас это знакомая влажная поволока слез застит глаза, щиплет ранку на виске терпкой соленой каплей. Что щекотно сбегает по коже. - Изуродовать, - последнее слово угадывается еле-еле. От жесткой хватки снова вскрывается сводящий с ума оскал, которым эта сволочь разукрасил его. Вот только Данте слишком хорошо понимает – он ничего не сможет сделать. Ничем не ответит, но и превращаться в скулящую, умоляющую о пощаде жертву… Это не к нему.
Он никогда не умел молить о милости, но Шиархи, как же близок к этому. Только никогда не получается вовремя начать. Вот только вроде бы собрался, уже почти на языке горечью скопилась мольба, когда его впечатали затылком в узорчатый пол, заставляя застонать, часто сглатывая отдающую металлом боль, что свежей, яркой вспышкой заливает сознание. Боль! Под закрытыми веками пляшут темно-цветные пятна зеленые и красные, иногда вспыхивая одурелым рыжьем. Он теперь точно знает, что боль – она цветная и звучная, она слепит и отдается гулким дребезжанием у сознании. Боль стекает медленно, постепенно разливаясь из-под церепа по всему телу, от нее получается проморгаться слепо, отдышаться часто-часто, одними макушечками легких.
Сознание проясняется настолько, что Альберант даже чувствует, как мимо него ходит кто-то тяжело топая сапожищами, и эти шаги, они отдаются о всем теле резонируют. Это пришли не за ним, он знает, почему-то уверен в этом. Шаги самого Кристофа, их он просто слышит, но от шага главы дома не трясется пол. Свои демоны подкрадываются невесомо и неслышно? Так, кажется, говорила одна из его подружек?
Пить он начинает не сразу, потому что сначала прохладная струйка воды, льющаяся на лицо попрсту пугает, заставляя дернуться всем телом, крутануть головой, в попытке спрятаться, и только потом он начинает жадно лакать, тянуться за струйкой губами на инстинкте, не сразу даже понимая, что пьет.
- Данте. Данте Альберант, - отзывается не сразу, только после того, как все же поверил – больше воды не будет.

+1

23

Стоит ли риск задуманого? Несформированной ещё до конца идеи? Принесёт ли это выгоду? На что в принципе способен этот мальчик? Или очередная пустышка под многообещающей оберткой?
- Я хочу, чтобы ты кое-что запомнил, Данте. - С начала плена это первый прямой разговор. И сейчас взгляд вамфири смотрит прямо на человека, так, словно пытается рассмотреть ту заинтересовавшую его крупицу ценности, что случайно мелькнула в толще грязи. Стоит ли пачкать руки и ботинки? - Если ты попытаешься причинить вред мне, то все, что ты пережил до сегодня, покажется тебе лёгкой щекоткой. - Пальцы вамфири касаются лица, убирают грязную прядь с глаз.  И Эмиль улыбается. - А это за то, что ты испортил мой кинжал. - Вычурное заклятье словно впитывается в кожу, под кожу, разносится каждым стуком сердца, обгоняет его. И вселенная снова превращается в боль. Эмильен всматривается цепко в лицо жертвы, пытаясь высмотреть снова ту крупицу ценного. Уничтоженный мальчишкой кинжал, это мелочь. А вот первое проявление, пророчество.. Если пленник способен на это, у него появится шанс выжить. Если же он разочарует Кристофа, окажется пустышкой.. Пожалуй, он убьёт его лично.

+1

24

Наверное, еще месяц или четыре встречи назад, Альберант бы рассмеялся мужчине в лицо, весело. Месяц назад он еще умел смеяться. Сейчас же даже язвить получалось плохо. Как-то плоско и не обидно,  велся только молоденький вамфиреныш, ну да много ли нужно этим аристократическим щенкам? Щелкни по носу взовьется, весь, вспыхнет. А вот самого Главу Дома он и в начале не сумел задеть. Выдержанный, как лучший коньяк, такой же обманчиво мягкий и так же валит с ног. Колени у него не перестают болеть с их первой встречи.
Щекотка? Он и в самом деле умеет щекотать? Бобби, тот ублюдочный садист, что сейчас скулил через решетку от него, когда-то рассказывал, что можно, дескать, пытать и так. Глупый Бобби.
Парень выгнулся до ломоты в суставах, когда заклятье сорвалось с пальцев, впиталось в кожу, совпало с сердечным ритвом и запульсировавало Болью во всем теле. Это тоже щекотка или уже можно считать за настоящее наказание. Ему вот хватило настолько, что сознание поплыло, подернулось алым кровавым флером и...

...Можно ли пророчить на заказ? К матери к его в свое время таскался мужичок с набором карт, жутковатых, вызывавших у маленького Альберанта, что-то вроде свяшенного ужаса. Воображение у парня было бурное и оживляло картинки быстро и охотно. Повешенный, Шут, Воздержание... Мать кажется, верила во всю эту муть. До определенного момента верила, а потом...  В тот день Данте возился на шелковом ковре со своими солдатиками, расставляя их в ровные шеренги, но несколько упрямо не желали стоять и валились на бок убитыми. Он помнил, как сдержанная и всегда улыбающаяся как-то неземной, отстраненной улыбкой, мать орала в тот день, как она толкнула от себя  резной столик, на котором расположился гадатель, а потом принялась метаться по гостиной и пнув его солдатиков, велела убираться в детскую. Помнил и  слова того предсказателя, уже от дверей.
- Предсказаний не бывает по заказу.
И как мать истерично рявкнула что-то про взятые вперед деньги.
А вечером, он играл в шахматы с адъютантом отца, в своей гостиной. Он принес коробку с фигурами из кареты. Красивые, невероятно маленькие фигурки...

Альберант сморгнул кровавую муть, но пелена перед глазами стала только совсем темной, а в следующий миг, он уже был одним из пешек-пехотинцев, на той самой доске.
Е2-Е4 F1-C4 D1-Н5

Отредактировано Данте Альберант (28.08.2017 16:53)

+1

25

На сей раз транс длится дольше. Вот только приходится вслушиваться, выхватывая из торопливого монотонного бормотания перечисление шахматных ходов. Стандартное начало, первые размены. И в целом, парень словно бы пересказывает одну из многочисленных шахматных партий, которую можно назвать класической. Вот только несколько иных, нестандартных ходов он выхватывает из общего потока с жадным нетерпением, почти ожиданием. Одна из его собственных партий, что сыграла немаловажную роль. Знает ли юнец, что именно сейчас озвучивает? Едва ли тот сейчас вообще осознает, что именно говорит. Эмильен поддерживает заданный уровень боли, удерживая человека в этом трансе, пока что не раскачивая его. Сейчас ему важен сам результат. И процесс. Пережать, и придется отправлять пленного на отдых.
Он дослушивает до конца, проверяя не то себя, не то все же возможности парня. Слишком уж затратным будет сам процесс приручения, и хочется гарантированного результата, насколько он вообще может быть гарантирован для Хаоса. Но слишком уж лакомый кусок для Главы. Кристоф попросту не может отказаться от этого шанса.

+1

26

Он бредил. Бредил страстно и самозабвенно, Ярко так, проживая момент какой-то эпичной битвы, в которой мимо, чудом не сбивая с ног, проносятся одинокие, закованные в бряцающие латы всадники, чинно пробегают придворные волокиты, со смешными шпагами выставленными вперед, и спотыкаясь,  ползут такие же пешки как он. И не понять почему, вообще, эта битва самому  ему кажется эпичной, ведь нет ни неисчислимых сотен бойцов, ни звука нет. Все происходит в ватной тишине, словно бы его уже контузило и несет странной, но впечатляющей битой куда-то вперед, по скользким, каменным полям вперед и вперед. Туда, где у такого как он появится шанс. Хаос живуч. Хаос непредсказуем. Хаос, спавший в нем, поднял сейчас голову и всматривается в того, кто посмел добудиться его в теле смертного. В древнего вамфири. И он тоже играет с ним. Изменчивая стихия, капризная природа. Кто ты, посмевший заглянуть, запустивший странные, неровный маятник изменений в человеческом теле. Хаос... Не ценит своих носителей, но какой-то их архимагов Хаоса говорил, что хаотично мечущаяся под крышкой клавесина крыса может сыграть что-то вполне благозвучное. Это хаос, никакой закономерности, даже в пронзительном, невозможном везении, этого бредящего прошлым парня. Еще бы. Выцепить из вечно меняющейся стихии именно  то, что сумеет заинтересовать главу дома крови. ШАхматные комбинации чередуются с когда-то слышанными словами, кусками из диалогов, о которых этот парень  не мог иметь никакого представления.
А может, это просто шутка проклятой стихии? Заинтересовать собой Эмильена. Способна ли она вообще на такое?
Парня словно бы корежит, ведет, передергивает всего в жутковатой, искажающей судороге, и выбрасывает из пророческого транса, в плен жутковатой ритуальной пентаграммы мрачной магии Крови. И он слепо таращится на Кристофа, впервые по настоящему испуганный, потому что все это считает его работой.

+1

27

Он слушает все, до последнего слова, ловит и тихий хриплый шёпот, и редкие вскрики, и рваные стоны, в которые вплетаются новые и новые фрагменты. Разрозненные, но узнаваемые. Вамфири вглядывается в лицо, и сейчас его жадное любопытство и самому кажется чрезмерным, когда в глазах парня, то и дело закатывающихся, он видит отблески чего-то, чему нельзя дать названия. И что известно кристально точно. Хаос. Изменчивый, опасный. Но, черт возьми, этот мальчишка, случайно оказавшийся полезным, принадлежит ему. Движение кисти, и его не станет. Но вдоль позвоночника веет холодом, что словно собирается в ледяную иглу у основания черепа. Опасность этой затеи Кристоф отлично представляет, но и отказаться не в состоянии.
Пленник, кажется, приходит в себя, таращится с ужасом на Главу, и Эмильен улыбается, вслушиваясь в ток крови, в то, как гоняет жизненно важную жидкость сердце. И стоит этому ритму пойти на спад, как тело пленника снова окутывает болью, словно по сосудам течёт раскаленный металл. Кристоф чуть склоняется, высвобождая из пут руку парня. И коротко кусает, поднеся её к губам, вплавляя в горячую жидкость частичку собственной силы. И только потом он отпускает заклятье, ощущая по невесомой ещё нити связи, что ещё немного, и парень может не выдержать. Пытка прекращается. И вамфири подзывает охрану, отдавая приказ вернуть пленника в подвал. Данте стоит придти немного в себя. А самому Эмильену тщательно обдумать новые факты.

+1

28

Данте ничуть не удивился, когда понял, что сошел с ума. В ведь ему всегда казалось, что народ лепечущий что-то про голоса, визжащий и переговаривающийся с пустотой слега придуряется. Нет, парень знал, что в магия штука вполне реальная, но то магия, а когда голоса... А теперь вот он и сам обзавелся голосом. Приятным кстати голосом не заслоняющим от него все то дерьмо в котором он оказался без какого бы то ни было шанса на выбраться, но радующего.
Скажи ему полгода назад, что странноватая манера разговаривать  то в голос, а то мысленно с собственной шизой, чертовски похожей интонацями на Эмильена Кристофа, ему будет даже нравится, он бы рассмеялся. Нет, он конечно мечтал о безумии, но представлял его себе другим, Ему казалось, что личность растворится, спрячется на какой-нибудь сказочной полянке с разноцветными бабочками и прочим счастьем, и ей уже будет все равно, что тут в подвале происходит с телом, он мечтал потерять разум, совсем, чтобы не чувствовать ничего. но сумасшествие не выбирают и своему... Он тоже оказался рад. Не плохой это  способ скоротать темные, наполненные привычной ноющей болью дни и ночи за беседой.
- Я не хочу говорить об этом, - вскинулся Данте, улыбаясь бредовости: он обсуждает сам с собою  возможность перестать быть человеком. Успешно так и мечтательно, потому что да, он бы хотел. Что угодно, только выбраться из этого подвала, в котором отвык от света, забыл, когда дышал не спертым воздухом казематов замка  вамфири, чтоб при этом не валяться распятым на столе самого Главы.  - Не хочу, потому что это уже совсем сумасшествие, - уже тише, уже только в мыслях, но  "голос" все равно расслышал его. Он всегда его слышал. - Я ведь сошел сума? И пытаюсь мечтать? Никогда не был мечтательным...
- Эй, ты, заткнись! - охранник гулко саданул по решетке его камеры древком алебарды. Альберант своим безумным трепом, видите ли, помешал ему дремать на матрасе, кинутом на пол в одной из свободных камер.
- Совсем парнишка мозгами поехал? - интересуется второй, что не спал, а ковырял иглой поддоспешник.
- Вообще двинулся. - и уже тише, почти себе под нос. - И зачем он щенку. Не жилец же.

Отредактировано Данте Альберант (Сегодня 17:32)

+1

29

После метки, открывшей возможность напрямую контролировать уровень испытываемой парнем боли, дело пошло куда веселее с точки зрения Кристофа. Теперь не было опаски переборщить, подарив этим пленнику внеплановый отдых. Теперь была возможность и впрямь выжать из него все до последней капли выносливости. Ведь то, что Эмиль ввязался в весьма опасную затею, совершенно не отменяло того, что все в любой момент можно отыграть вспять, просто подарив желанную смерть. Порезы на теле Данте сплетались в узор, запекаясь, кажется, навечно. Слабая регенерация, которую было позволено наложить на пленников, лишь оттягивала конец, но не заживляла полностью. Не успевало тело регенерировать, снова и снова покрываемое точно расчитаными узорами. Впрочем, порез на щеках Кристоф перестал бередить, и эти ранки успели неплохо схватиться. Если уж парень и вправду выдержит, и Глава доведет задуманное до конца, то видеть рядом с собой он предпочтет если и не идеал, то нечто хотя бы приемлемого уровня.
В какой-то момент просто тела становится мало. Или же Эмиль просто подмечает, что пленник начинает "ускользать" куда-то в себя. Вторая метка, так же под вспышкой боли, и игра-эксперимент продолжается уже на двух уровнях. Не дать соскочить. И даже успеть склониться к тому, чтобы довести дело до конца, обратить мальчишку, введя его в собственную семью. Значило ли это что-то для самого Данте? Едва ли. Разве что то, что он все же будет жить. Излишней сентиментальности у Эмильена не находилось, и подаренную жизнь он мог забрать в любой момент. Если одареваемый не оправдает надежд.
- Ты уже согласен. Признай очевидное. - Поднятая в эту ночь тема беседы была уже более предметной. И пришлось потратить куда больше времени, чтобы подвести то, во что превратился Данте под чуткой рукой Главы, к нужному решению. К принятию, что обеспечит согласие, пусть и на грани фола. Что ж, так даже интересней.

+1

30

Согласен ли он? Да на что угодно. Он был  готов стать вампиром, оборотнем, дрессированным хареком, кем угодно. Вот только никому это его согласие было не нужно. Что менялось то от его согласия?  Все тот же подвал, который уже не оставалось даже силы ненавидеть и  нечастые встречи, после которых, долго собирал свое сознание из цветных кусочков. Была у него в детстве такая игра, - затейливо нарезанные кусочки картинки, которые стоило бережно подбирать один к другому и  получалась завораживающе воображение мальчишки картинка - кабинет мага. Шиархи, насколько сказочными тогда казались ему бесконечные полки со свитками, колбочками, светящимися красивыми статуэтками, и как непохоже, была та картинка на кабинет архимаг, самому Данте он казался похожим на алтарь. Нет, Ашхаи и все ее присные, это и был алтарь.
Альберант, приподнялся, опираясь спиной о холодный камень, и рассмеялся, вспомнив, как последний раз, он поднимался на него сам, до сих пор помнил под босой ногой, тепло прогретого у камина пуфика, на который наступал. И ему понравилось настолько , что он и в следующий раз сделает это сам! Понравилось!  Сознание  почему-то до сих пор с удовольствием смаковало эту мелкую, незначительную детальку, цеплялось за нее, смакуя, словно невероятно вкусный леденец. Самому подняться на "алтарь" , только чтобы на миг наступить на теплый, щекотный бархат, насладиться этим. А еще он научился наслаждаться моментами, когда сознание разлеталось на цветное крошево, тогда переставало существовать боль и холод, измучивший его, пожалуй, даже сильнее чем Кристоф.
Зачем только он собирал эти осколки потом? Самому Данте казалось, что мазайка изрядно пообтрепалась, и собирать становится не то чтобы сложнее... Собирается не то, не он собирается. А еще и голос.. Голос ему тоже нравился. Нравился даже больше, чем тот проклятый пуф. Почему он думает о пуфе? наверное, потому, что весь их сегодняшний разговор напоминал ему тот  случай. Он согласился сам поддняться, не заставляя стражников как обычно устраивать безобразную сцену, на глазах Главы Дома, и получил удовольствие. " Сам или как обычно?" Спросил у него тогда Эмильен, и он ответил: "Сам".
- Стражники считают, что я сошел с ума и не жилец, - зачем-то пожаловался он голосу и снова рассмеялся. Его и в самом деле смешило все это. потому что плакать он уже больше не мог, и вспоминал, почему-то старую няньку, вечно пугавшую его тем, что от слез выцветают глаза. У него глаза уже успели выцвести? Надо наверное, будет спросить об этом у своего мучителя. - Зачем вообще, спрашивать моего согласия. Знаешь ведь, что я не откажусь.

+1


Вы здесь » Айлей » Тайны прошлого » Lay where you're laying. Don't make a sound. (с)